№ 23 (3753) 12.06.2019

В КРАЮ «СЕДЫХ, РУМЯНЫХ, СИНИХ ГОР»

Уже более двух веков храним мы память о великом русском поэте А. С. Пушкине. 220-летие со дня его рождения широко отмечалось как во всей нашей стране, так и на ставропольской земле, где он побывал дважды. В связи с этим хочется проследить, какие впечатления он получил на Кавказе и как они отразились в его творчестве.

Вместо Сибири – на юг

«Во дни печальные разлуки мои задумчивые звуки напоминали мне Кавказ», — написал он в посвящении к поэме «Кавказский пленник». Эти строки обращены к Николаю Раевскому, младшему сыну героя Отечественной войны 1812 года генерала Раевского, близкому другу поэта. Написаны они вскоре после их совместного пребывания на Кавказских Минеральных Водах.

Известно, что в первый раз на Кавказе Пушкин оказался случайно. Этому предшествовали драматические события, в результате которых он чуть не оказался в Сибири, куда его хотели сослать за вольнолюбивые стихи. Сам царь говорил, что Пушкин «наводнил столицу возмутительными стихами». Император имел в виду не только послание «К Чаадаеву», где поэт уверенно предрекает, что «Россия вспрянет ото сна… на обломках самовластья». В оде «Вольность» были дерзкие строки, обращенные непосредственно к царю: «Самовластительный злодей! Тебя, твой трон я ненавижу…». Был и открытый призыв к свержению власти: «Тираны мира! Трепещите! …Восстаньте, падшие рабы!». Император негодовал и удивлялся, где «нахватался сумасбродных идей» молодой человек, воспитывавшийся в Царскосельском лицее, привилегированном учебном заведении, которое готовило юношество, «особо предназначенное к важным частям службы государственной». Решение царя было однозначным: в Сибирь его! Но за поэта вступился Николай Михайлович Карамзин, уважаемый писатель и историк, уверявший, что такие строчки продиктованы обычным юношеским максимализмом. За это нельзя жестоко карать талантливого стихотворца, автора только что изданной превосходной поэмы «Руслан и Людмила». Позднее и один из первых биографов Александра Сергеевича Павел Анненков напишет: «Поводом к удалению Пушкина из Петербурга были его собственная неосмотрительность, заносчивость в мнениях и поступках, которые вовсе не лежали в сущности его характера, но привились к нему по легкомыслию молодости и потому, что проходили тогда почти без осуждения… Не раз переступал он черту, у которой остановился бы всякий более рассудительный человек…». Ссылку не отменили, только отправили поэта не в Сибирь, а на юг, в связи с чем поменяли место службы Пушкина – из министерства иностранных дел его перевели в канцелярию главного попечителя колонистов Южного края, которую возглавлял генерал-лейтенант И. Н. Инзов. О нем говорили, что это старец честный, прямодушный и добрый. Канцелярия находилась в Екатеринославле. Когда Пушкин туда прибыл, Инзов получил новое назначение – на должность полномочного наместника Бессарабской области и должен был ехать в Кишинев, куда перевели и комитет колонистов. Пушкин, искупавшись в Днепре, заболел, и Иван Никитич, занятый переездом, охотно отпустил его с Раевскими, которые в это время сделали остановку в Екатеринославле по пути на Кавказ, где намеревались отдохнуть.

Вояж… под конвоем

По дороге на Кавказские Минеральные Воды путники не могли миновать Ставрополь. Судя по всему, с погодой им повезло – 4 июня 1820 года в Ставрополе было ясно и солнечно, что позволило поэту увидеть «снежные вершины Кавказской цепи», похожие на облака «на краю неба». Это было первое из многих необычных впечатлений, полученных поэтом на Кавказе, которые потом войдут в его произведения. И еще он ходил в сопровождении солдата по густым зарослям неподалеку от крепости. Вместе со всеми путниками поэт отметил подорожную на станции, которая находилась в нижней части города, и отправился далее, в Георгиевск, а затем на Горячие воды.

Короткие дорожные остановки и ощущений дали немного, зато пребывание на Кавказских Минеральных Водах обогатило юного поэта новыми впечатлениями и знаниями. Павел Анненков пишет: «Путешественников наших сопровождал конвой с заряженной пушкой, и Пушкин радовался военной обстановке своего вояжа, любовался казаками, шумом и говором, сопровождавшим переезд его. Поэма, связанная с Кавказом и бытом его обитателей, уже тогда представлялась его воображению, но он кончил ее только в феврале следующего, 1821 года… Он успевал только наслаждаться приливом новых, доселе неизвестных ему чувств». На юного стихотворца обрушилось столько необычных сведений и эмоций, что он не в силах был переварить их все сразу. К тому же много времени занимали лечение водами, путешествие по интересным местам, знакомство с местными обычаями и постоянное перемещение от одних целебных вод к другим. У Пушкина не было возможности сесть за стол с пером и бумагой, чтобы передать новые ощущения. Он смог только написать эпилог «Руслана и Людмилы» и отослать его в журнал «Сыны Отечества» с пометкой: «26-го июня 1820. Кавказ». Эпилог вместе с добавлением к шестой песне поэмы был напечатан вскоре в этом журнале.

Но, видимо, какие-то наброски Пушкин все-таки делал. Так, сохранилась неизданная строфа из «Евгения Онегина», где поэт подыскивает наряд для своего героя, в котором фигурируют русская рубашка, «платок шелковый кушаком, армяк татарский нараспашку» и шапка «с белым козырьком». Все это он видел на местных обывателях, а кое-что и сам носил, не придавая особого значения одежде. После болезни он обрил голову и ходил то в красной ермолке, то в феске. Но Онегина он все-таки потом одел на английский манер.

Средь экзотических вершин

Нет сомнения, что замысел поэмы «Кавказский пленник» родился на кавминводской земле. О том, что именно здесь он ее задумал, можно сделать вывод из письма Александра Сергеевича брату Льву, отправленного из Кишинева 24 сентября 1820 года. Вот несколько строк из него: «Два месяца жил я на Кавказе; воды были мне очень нужны и чрезвычайно помогли, особенно серные, горячие; …жалею, что не всходил со мной на острый верх пятихолмного Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной. Кавказский край, знойная граница Азии, любопытен во всех отношениях… Видел я берега Кубани и сторожевые станицы, любовался нашими казаками… Хотя черкесы нынче довольно смирны, но нельзя на них положиться; в надежде большого выкупа они готовы напасть на известного генерала… Ты понимаешь, как эта тень опасности нравится мечтательному воображению». Наверняка Пушкин слышал рассказы о похищениях людей с целью выкупа. По каким-то причинам он не стал делать своего героя военным, который являлся более ценной добычей, чем штатский человек. Он уже задумал своего Онегина, молодого, но пресыщенного жизнью счастливчика, которому все дается легко («наследник всех своих родных»), и безымянный герой в «Кавказском пленнике» несет в себе некоторые его черты, но отличается от него тем, что ушел от надоевшего ему светского общества в поисках духовной свободы. Пленником черкесов становится молодой человек, переживший безответную любовь и охладевший душой. Он не в состоянии понять искреннее чувство черкесской девушки и оценить ее жертву во имя чистой любви. Девушка тонет на его глазах, но он уже на другом берегу и устремлен туда, где «окликались на курганах сторожевые казаки».

Поэма примечательна тем, что в ней есть конкретные указания на то, что видел Пушкин на Кавказе. Это «пасмурный Бешту, пустынник величавый, аулов и полей властитель пятиглавый». Там «кремнистые вершины, гремучие ключи, увядшие равнины…». Мы будто вместе с поэтом подмечаем особенности быта незнакомого народа: «В ауле, на своих порогах, черкесы праздные сидят», «текут беседы в тишине», «сыны Кавказа говорят о бранных, гибельных тревогах, о красоте своих коней». А пленник удивлен громадой «седых, румяных, синих гор», «очам казались их вершины недвижной цепью облаков» — вот она, метафора, родившаяся еще в Ставрополе, когда поэт смотрел с Крепостной горы на Кавказские горы! Эта стихотворная строка почти полностью совпадает со словами из письма к брату. В поэме много поэтических описаний кавказской природы, рисуя их, Пушкин восклицает: «Великолепные картины!» Для него самого и для читателей Петербурга, которым прежде всего предназначалось это произведение, все описания необычной природы и незнакомого быта горского народа представлялись настоящей экзотикой.

По пути с Кавказа в Кишинев, куда теперь надлежало прибыть Пушкину по делам службы, поэт вместе с Раевскими посетил Крым, тоже давший ему много новых впечатлений. В Кишиневе он поселился на окраине города в маленьком домике, принадлежавшем Инзову, и в одиночестве взялся за перо. Над «Кавказским пленником» поэт работал несколько месяцев и закончил его 20 февраля 1821 года. Посвящение Раевскому и эпилог к поэме он написал в мае уже в Одессе. Кажется, самому поэту это произведение казалось недостаточно совершенным, вот что он писал по этому поводу своему другу Антону Дельвигу 23 марта 1821 года: «Что до меня, моя радость, скажу тебе, что кончил я новую поэму «Кавказский пленник», которую надеюсь скоро вам прислать, — ты ею не совсем будешь доволен, и будешь прав. Еще скажу тебе, что у меня в голове бродят еще поэмы – но что теперь ничего не пишу; я перевариваю воспоминания и надеюсь набрать вскоре новые; чем нам и жить, душа моя, под старость нашей молодости, как не воспоминаниями?». По-видимому, и книгопродавцы не рассчитывали на успех новой поэмы Пушкина, поэтому не спешили взять ее для издания, предлагая за нее автору совсем небольшие деньги. Наконец переводчик «Илиады» Н. И. Гнедич приобрел право издания этого произведения, и поэма «Кавказский пленник» вышла в свет в 1822 году. Гнедич прислал Александру Сергеевичу один экземпляр книги и 500 рублей ассигнациями, чем тот остался не совсем доволен. Но как бы ни оценивали «Кавказского пленника» сам автор и его современники, для читателей она навсегда останется достойным произведением, в котором А. С. Пушкин выразил свои самые яркие впечатления, полученные на Кавказе во время пребывания на этой земле в 1820 году.

Идиллия ДЕДУСЕНКО

Наверх